***

.
.
.
Калифорнийские огромные холмы –
Хребты животных, спящих под землею.
И то, что “жизнью” называем мы,
Они зовут обыденно “зимою”.

Их ноздри пылью каменной полны,
А веки черные почти срослись с глазами.
И то, что мы зовем наивно “дни”,
Они вообще никак не называют.

Ядро планеты им щекочет грудь.
И кровь тягучая, застаиваясь в венах,
Пусть медленно, но все же торит путь,
Предчувствуя большие перемены.

И час придет. Воспрянув ото сна,
Они потянутся на онемевших лапах.
Хвосты поднявшись, разорвут асфальт
И зазвенит стекло в фонарных лампах.


И станут самки в наших гнездах греть
Детенышей с пытливыми носами.
Ведь то, что мы зовем брезгливо “смерть”,
Они “весной” с восторгом называют.

.
.
.

Носить в себе...

.
.
.
Носить в себе, смакуя каждый слог.
Класть слово как орех под чуткий молот
Не стих писать, а испекать пирог.
Перемежать коржи хрустящих строк
Со взбитой пеной тайных недомолвок.


Не понукать гарцующий катрен,
Но ждать его почти что сладострастно,
Так хан восточный в расписном шатре
Глядит как ворс на шелковом ковре
Волной идет под ножкою прекрасной.


Все для того, чтоб был пирог хорош,
Чтоб горд искусством оставался пекарь.
Чтоб танцовщица на вонзила нож,
Но в чувстве, что нарочно не зажжешь
К груди прильнула, сладко сузив веки.


.
.
.

Дочери

.
.
.
Мы спим с тобой за ручку. И во сне
Гулям вместе под волшебной сенью
Каких-то неизученных растений
В какой-то неопознанной стране.

Как будто подсознанье шепчет мне,
Что повинуясь принципу взросленья,
Ты с рук моих опустишься на землю
И корни пустишь вдоль моих корней.

И вырастешь. Сначала до колен,
Потом по пояс, по плечо, по брови
А после этого с тобой мы будем вровень,


А там, глядишь, под нашею листвой
Росток зазеленеет новый – твой.
И будет этот лес благославен.

.
.
.

***

.
.
.
А время будто обратило взгляд назад.
И медленно пошло обратным ходом.
Взлетела в воздух мертвая оса,
Из моря в реку повернулись воды.

 Цветок бумажный развернулся в лист
И тает тайнопись на нем бесповоротно
Недолго ждать пока он станет чист.
И успокоится в своем гробу блокнотном.


Уйдут под землю острия травы.
Дождь кончится под барабаны грома.
И мы все чаще говорим друг другу “Вы”,
А скоро будем вовсе незнакомы.


.
.
.

А.В-му на день рождения

.
.
.
Я в Вегасе. Я закажу мохито
И выпью в знак всего, что не сбылось.
Зачем ты, сердце, было им разбито?
Зачем срослось?

На двадцать первое. Крупье, возьмите деньги.
Мне по колено ваше казино.
Потрачу прибыль всю на дребеденьки
И на вино.


Мне важен символ. Символ, а не выигрыш.
Меня не привлекает серебро.
Пускай крупье, охотящимся тигром
Зрит на зеро.

Я за рулеткой наблюдаю стоя
И взглядом будто замедляю ход.
Надеждой призрачною полнюсь оттого я –
Что не везет.


Продула, проиграла. Угловатым
Движением крупье загреб навар.
Мужчина, что стоит у банкомата
Похож на Вас.


И вот он символ! Вот ребро монеты,
Что не коснется никогда травы.
Мне не везет ни в карты, ни в рулетку.
Но мне везет, что есть на свете Вы.


.
.
.

***

.
.
.
Тебя не видеть целый год.
И знать, что может быть увижу.
Что может быть ты сядешь ближе,
Чем год назад. Смотреть на вход
Где билитер как Мефистофель
Билеты в пекло продает.
В стакан бумажный с черным кофе
Ежеминутно прятать рот,
Искать в толпе знакомый профиль
И чувствовать как сладкий мед
Нетерпеливости, сгущаясь,
Смерзается в обиды лед.
И снова я с тобой прощаюсь,
Не поздоровавшись. Прием
Идет своим обычным ходом.
И тем, кто плюнул на погоду
И пренебречь сумел дождем,
И вымок, и зашел с клеймом
Дождя – с пятном на кофте, под зонтом –
Дают подслащенную воду
И бутерброд размером с грош,
Но ты, наверно, не придешь –
Фильм так себе, полно народу,
Я не одна, к тому же дождь.
Темнеет зал, как будто в нем
Не лампы тухнут, а светила,
Которым силы не хватило
Пылать негаснущим огнем.
В последний ряд идет народ,
Смотря под ноги аккуратно.
Зал перестал быть кинотеатром
И превратился в эшафот.
Уйти, наверно, comme il faut –
Подруге будет непрятно.

А на экране меркнет фото,
Той, что подобно мне могла
Влюбленность выдумать в кого-то
И в ней сама сгореть до тла...
.
.
.

Дочери

.
.
.
Режутся зубы. Ты стойко молчишь и не плачешь
(Стойко – смешно, ты еще не вполне вертикаль.)
Брат твой ночами орал и его было жаль, очень жаль.
Ты же, гордячка, в молчанье мучение прячешь.


Ты по другому устроена умной природой –
Терпишь бесслезно, не ищешь решений простых.
То же мне больно – десну пробивают резцы,
Ты, юная женщина, с детства предчувстуешь роды.
.
.
.

Сыну

.
.
.
В темноте ты меня обнял
И тотчас захлестнула вдруг
Лета, полная черной воды.


Как за тысячу и три дня
Из коротких и пухлых рук
Стали руки длинны и худы?!
.
.
.

Дочери

.
.
.
Мой локоть согнут и в проем,
Между предплечьем и рукой
Ты поместилась вся.
Вдвоем
Лежим, ты грудь сося,
Я нюхая затылок твой.


Мне виден лоб, мне виден нос.
Ресницы мокрые сложились
В ряд римских цифр.
И этот шифр
Таит ответ на мой вопрос –
Как долго без тебя мы жили.

.
.
.

Дочери

.
.
.
Глаза закрытые – миндаль,
Открытые – хрусталь.
Когда качаю и кормлю
И миндалю, и хрусталю
Шепчу – люблю, люблю.
.
.
.

Дочери

.
.
.
В нашей тихой спаленке
Новый человек живет.
Я его целую в рот,
Будто в космос маленький.
.
.
.

***

.
.
.
Жив ли ты, Логан?
Я двадцать лет о тебе не слыхала.
Имя - обычно, а кличку не знает никто.
Сколько ж тебе было нужно разрушить мостов,
Чтоб не догнала тебя ни дурная, ни добрая слава?


Мы в моем сне целовались с тобою впервые.
Если бы в жизни хоть раз, то наверное бы
Жизнь по другому пошла. Только воля судьбы
Мне не дала насладиться сухими губами твоими.


Ты отошел, сел ( за парту?за стол? за компьютор?)
Локти согнул, головой наклонился на сгиб.
И на секунду короткою смертью погиб.
И новым рожденьем родился за долю минуты.


Снова ко мне подошел, несмотря на скандальный
Ропот вокруг оскорбленных недобрых персон.
Наш поцелуй был длиной в мой полуночный сон.
Жив ли ты, Логан?
                 - слишком губы твои оказались миндальны...
.
.
.

Ноябрь 2009

.
.
.
Мой город, все что помню о тебе -
Разрушено, разобрано на части,
Распилено на бревна. Твой хребет
Прогнулся под неправедною властью.


Все, что вчера еще могла назвать
Воспоминанием, сегодня стало скорбью.
И я очнулась вдруг, болезненно трезва:
Нет ничего, остались лишь надгробья,

Которые, когда придет их день
В пыль распадутся под рукой жестокой.
И встанет столб из смолотых костей,
И едкий дым заставит плакать Бога.


И станут черными от горя купола
И никогда не будут голубыми.
Мой город, я - последняя стрела,
Которую в колчане позабыли


И схоронили вместе с воином. Теперь
Мы в нелюбви с тобою обоюдны.
Скулить и биться можно только в дверь,
А в мрамор трудно, бесконечно трудно.


Покуда ты врастаешь в монолит
Планеты нашей, чтоб вконец с ней слиться,
Мне легче отрекаться от земли,
Где начинало мое сердце биться.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я опять играю в куклы,
Несмотря что час ночной.
Чтобы этой крошке смуглой
Было хорошо со мной.

Навожу на попе глянец,
А в глаза ей не смотрю.
Потому что, если взглянешь -
Успокоится к утру.

Нам сюда бы сливок бочку,
Только бочка далеко.
И течет из мамы в дочку
Тонкой струйкой молоко.

Поменяла, покормила
И ко концу подходит ночь.
Я уснула, мне приснилось,
Что опять ты плачешь, дочь.
.
.
.

Дочери.

.
.
.
Познакомься, дочь, - это дождь!
Познакомься, дождь, - это дочь!

Ты, малютка, проводи параллели.
Всякий раз, когда вот так будет течь
Будем мы с тобой валяться в постели,
А потом печенье в кухне печь.
.
.
.

Ночное

.
.
.
По ночам голова гудит.
Ты мне просто объятья раскрой,
Чтоб послушала я как в груди
Сердце качает кровь.


И слова вознесутся в высь.
Чтобы стать там моим маяком.
"Сердце, сердце, не остановись
Раньше моего."
.
.
.

Коротко детям.

.
.
.
(сыну)
В зеркале заднего вида - заднего вида не видно,
Зато на нем есть улики - отпечатки нечистых рук.
Чем ты испачал руки, перед тем как залез в машину?
Как ты залез в машину, мой маленький, хитрый друг?
.
.
.
(дочери)
Это явно ангел. Ангел без сомненья.
Если даже насморк звучит как птичье пенье.
.
.
.

***

.
.
.
Ташкент. Фонтаны. Помнишь ли, мой друг,
Заветный уголок у акведука?
Нам обниматься не хватало рук,
А целоваться не хватало духа.

Ферматами висели облака.
Цикадами переполнялся воздух.
Мы были высоко, и свысока
На нас могли смотреть лишь только звезды.

Струя воды, сверкая и пенясь,
Встречалась неизбежно с водной гладью.
Мы были молоды, нам было не понять,
Что будет этот рай у нас украден.

Завистливое время. Нет конца
Его оброку. Мало десятины -
Отнимет все. И только два кольца
Мы перед смертью передарим сыну.
.
.
.

Сыну

.
.
.
Ты незнаком с теорией пространства.
Законы логики отвергнуты тобой.
Засунул в экскаватор свой гигантский
Миниатюрный глобус голубой.

Ковш вверх, ковш вниз - трехлетнего каприз.
Я наблюдаю, размышляю - вероятно,
Ты занят тем же. Слезы подотри!
Мы склеем скотчем шар земной обратно.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Прерывистым дыханием щенка
Мне дышишь в шею. Шее - горячо.
Касается волос твоих щека,
Пока ты мне царапаешь плечо.


Как будто бы ты учишься играть
На струнах маленькой, невидимой мне лютни.
А я хожу с тобою на руках
Из кухни в комнату, из комнаты на кухню.


Вот это мама в двадцать восемь лет.
Вот это папа молодой и рыжий.
Вот это неудавшийся портрет
Какой-то голой тетеньки бесстыжей.
.
.
.

***

.
.
.
Смотрела на тебя сквозь сигаретный дым
И думала, что мне едва за тридцать,
А сердце быть не хочет молодым.
И ни влюбить не хочет, ни влюбиться.

Неплох собой. И даже седина
Вполне в моем необъяснимом вкусе,
Но сердце спит, и сердца тишина
Как раз и есть все то, к чему стремлюсь я.

Заметно нервничал, подыскивал слова,
Очистил стол от сигаретной пыли...
Но вдруг потом мне руки целовал
Так старомодно, что стихи родились.
.
.
.

***

.
.
.
Не бывший в треугольнике, увы,
Не знает, что такое быть во власти
Позорной, угнетающей любви,
Дарящей неизведанное счастье.

Не ведающий ценности минут,
Не знает как они бывают светлы.
И сладких дней, покуда не минут,
Не бережет. Затягивая петлю

Любви запретной, ощущаешь страх
Потери прошлого. И так страшна утрата,
Что не решаешься покинуть жениха
Уже давно любимого как брата.

Лишь напоследок нежное лицо
Целуешь как икону, шепчешь "Верю".
И одеваешь старое кольцо.
И возвращаешь ключ от новой двери.
.
.
.

***

.
.
.
Погублена читателем, в себя
Уйду как в логово, и в первозданном мраке
Из хаотично брошенных семян
Взойдут стихи, как полевые маки.
Вдали от глаз, от ваз, от икэбан.
От мнений чужеродных и нелепых.
Войду в стихи как входят в Иордан.
И снова я, поэзия и небо
Соединимся в скованную цепь,
Все звенья слабые отвергнув безвозвратно,
Пусть мысль, спускаясь, достигает цель
И зарифмованной возносится обратно.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Сколько лет тебе? - Одно лето.
Сколько зим тебе? - Ни одной.
Я недавно родилась в семье поэта,
Чтоб поэт записывал за мной.


Все мои агушки-потягушки
Он усердно превращает в стих.
Мне поэт показывал игрушки,
Я внимательно таращилась на них.


У лягушки кожаные лапки,
Мне понравился их пёстренький узор.
А поэт писал в своей тетрадке
Что-то про "невыразимый взор".
.
.
.

Дочери

.
.
.
Раскинув руки, с соскою во рту
Под распятием лежишь, как будто дразнишься.
Ты каждый день агукаешь Христу,
Чаще чем нам с папой улыбаешься.


И крест твоими взглядами намоленный,
Он будто бы мерцает как звезда.
Покойный дед мой, атеист и столяр
Тебе его наверно вырезал.


Перейдут тебе потом в наследство
Все нехитрые реликвии семьи.
Будешь вспоминать как в раннем детстве
С Богом познакомилась своим.
.
.
.

На прощанье

.
.
.
Одно единственное место где
Я не боюсь публичных слез и поцелуев.
И заблудиться тоже не боюсь.
Вот и пришел отъезда гнусный день,
Что был со дня приезда неминуем.
Ты уезжаешь, я же остаюсь.


Я объясняюсь с клерком точно так,
Как в прошлый раз я с клерком объяснялась,
Обмахиваясь паспортом твоим.
И я хочу сказать ему: "Чувак,
Ну сделай так, чтобы она осталась,
Закрой ворота, вылет отмени."


Сначала разделяет шнур, потом стекло,
Потом людские спины разделяют,
Количественно множась в зеркалах.
И провожающие, выстроясь стеной,
Одни и те же фразы повторяют
На незнакомых и знакомых языках.


Я будто записалась на балет.
Встаю на цыпочки в невидимых пуантах,
Переступаю у тряпичного станка.
Вытягиваю шею и... але
Задевши девочку с игрушечною пандой,
Взлетает вверх нелепая рука.


Но ты не видишь. Умная ладонь,
Смущенная никчемностью движенья
Откидывает волосы со лба.
И вдруг тревоги обжигающий огонь -
Твой силует исчез из поля зренья,
Тебя с собою унесла толпа...


Но нет, ты там. Таможенный контроль
Прошла, стоишь, себе целуешь пальцы
И ими в воздухе мне делаешь "bye-bye"
А я уже предчувствую ту боль,
Когда через секунду все пространство
Вокруг сомкнется теснотой гроба.
.
.
.

Мальвы, ирисы...

.
.
.
Ты меня с собой водила
К бабе Зое посидеть.
К бабе Зое посидеть,
На могилки посмотреть -
Мальвы, ирисы - красиво.
Мне казалось это грядки,
Мальвы, ирисы - холмы.
Я вставала со скамьи
И играть хотела в прятки.
Ты меня звала обратно,
Очищала скорлупу,
Говорила, что в гробу
Маму помнишь ты невнятно.
Кто-то все предусмотрел,
Заказал венки и ленты
И тебе, четырехлетней,
Новые чулки надел.
В сахарницу ссыпал лёд
И - на платье голубое,
Чтоб в Ташкентском летнем зное
Мамин не вспухал живот.
Я внимала в оба уха.
Что такое хоронить?
И зачем тут слезы лить,
Смерть же ведь не оплеуха?
Ты еще мне расскажи
Как, потом пропавший, папа
Раздобыл ей белых тапок
На последнии гроши.
Отыграл бухой квартет
Похоронный марш Шопена.
Мама отошла на небо
В двадцать семь неполных лет.

Память детская набилась
Как бездонная сума.
Третий год лежишь сама
В бабе Зоиной могиле.
Мальвы, тапки, лёд, Шопен -
Тлен...
.
.
.

Сыну

.
.
.
Ты не желаешь отходить ко сну.
Ты думаешь, что притворяться просто.
Глаза зажмурил, тяжело сопишь.
Как будто бы рука, долбящая стену,
Как будто бы нога, взымающая простынь
Не говорят о том, что ты шалишь.

Но опыт мой подсказывает мне,
Что если я с тобою притворяюсь,
То восстановлен может быть режим.
Вот руки больше не елозят по стене,
Вот простыни опали будто парус ...
Допритворялись - оба крепко спим.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Научилась улыбаться, моя доченька,
Выучила первый свой урок.
Представляешь, если б каждый мог
Заниматься только смехотворчеством.
.
.
.

***

.
.
.
Раньше мысли были жёсткие.
И стихи об них точились,
Превращались в камни плоские -
И кругами по воде.


Нынче мысли - безмятежные.
Детским смехом измягчились
И стихи родятся нежные,
Будто крылья лебедей.
.
.
.

***

.
.
.
Думай обо мне как о пыли -
Существует, но тебе не нужна.
Как о вещи, о которой забыли,
Потому, что поломалась она.

Думай обо мне как о грОшах,
Что покойникам кладутся в гробы.
Думай обо мне как о прошлом,
О котором бы надо забыть.

Думай обо мне как о черствой
Корке хлеба в дюйм величиной.
Думай обо мне как о мертвой -
Хорошо, а лучше - ничего.
.
.
.

Легко

.
.
.
Из Вериных стихов, из диафильмов,
Из мыльных пузырей, из опер мыльных,
Из медленно ползущих облаков.

Из вазы розовой на черном фортепьяно,
Из Вересаева, Моне и Караяна,
Из бабушкиных вязаных платков.

Из смеха детского и детских безобразий,
Из новостей плохих, хороших, разных
От тех, кто проживает далеко.

Из старых писем, из старинных ложек,
Изо всего, что растревожить может
Я делаю ребенку молоко.
.
.
.

*** (Я пишу свой дневник...)

Я пишу свой дневник - мемуары пчелы.
Пусть никчёмен мой дар, пусть от мира оторван.
Только соты мои не янтарны - черны.
И не медом заветные ульи полны,
А стихами забиты под самое горло.

Мне кладбищенский мёд отдает свой нектар.
И ребенком посаженный куст земляничный.
Я усердно пишу бесконечный диктант,
Не заботясь о том, кем, зачем и когда
Будет он превращён в извращённую притчу

Обо мне. Обо мне ли? Медовая суть
И медовая сладость пчеле непонятна.
Манит запах стиха. И с пути не свернуть.
Так вздохнуть, чтоб от воздуха лопнула грудь,
Захлебнувшись стихом необъятным.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Едва оправданная боль
Прививки первой. Вдоль бедра
(Бедра?!) куриной ножки вдоль
Мазнуто спиртом. Медсестра
Уже не кажется мне той
Смешливой, дружелюбной Тори,
С которой в узком корридоре
Я поболтала с теплотой,
Но ведьмной тощей и рябой,
Что ускользнула от костра.
Проверила иглу - остра!
И... неоправданная боль.

Какой беспомощный твой крик!
Щекой прижмусь к твоей головке
И нахожу себя неловкой
И неумелой. Мой язык
Не в силах подобрать слова
Чтоб боль хоть сколько успокоить.
От вида первой детской крови
Кружится кругом голова.
И я, один лишь зная путь,
Бесстыдно оголяя плечи
(Хорош тот лекарь, кто излечит!)
Тебе даю прилюдно грудь.
.
.
.

***

.
.
.
Ты - мой любимый! Знай об этом. Верь.
Мы встретились, а значит наши рельсы
Исполнили предназначенье. Две
Судьбы, которым пересечься
Не выпадало. Но пересеклись.
И географию судьбы переосмыслив,
Мы своровали маленькую жизнь
У внешней, сверхогромной жизни.
Пусть время черствое вбивает острый клин,
Тем самым разделяя нас все больше.
Мы вместе там, где слом еще един,
Где пыль алмазная скрывается под толщей.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я в Третьяковке так рассматривала Репина,
Как ты вчера наш кожаный диван.
Вот это - старшим братом тут прилеплена
Была жвачка. Отдирал он сам.
А эта безобразная отметина
От долгого стоянья по углам.
Чехол подушки старенькой, бабулиной
Был мною выстиран и полинял слегка.
Фломастерная сбоку загогулина -
Опять же брата старшего рука.
Лежала, все в спокойном благолепии -
Улыбчивый, румяный ангелок.
И образ твой понравился бы Репину.
И даже Врубеля наверное б привлёк.
.
.
.

***

.
.
.
Вернулись, как будто бы реки, что рвутся в открытые шлюзы.
Вернулись, как будто бы птицы, которым наскучил юг.
Вернулись, как если бы Муза со мной не порвала союза,
Но даже напротив, вернувшись, с собой привела подруг.

Мне ветви рисуют знаки арабскою тонкой вязью,
Мне ветер тихонько шепчет на ухо начала строк.
Мой лоб, с материнской лаской, обвязан поэзии бязью
И горло больное лечит стихов подогретый грог.

И я на глазах исцеляясь, с тетрадей сдуваю слой пыли
И снова себя обучаю беречь и лелеять стих.
Пускай пробудут хоть сколько-то. Сколько бы не пробыли,
В самом конечном итоге: гостьею я у них.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я знаю: ты всю ночь растила себе ресницы.
Гладкие черные полосы стригла на нежные волосы.
Проснулись. У всех, у нас лица - как лица,
А ты, мастерица, глаза себе сделала взрослыми.
.
.
.

***(Земное счастье...)

.
.
.
Земное счастье счастьем неземным
Зачем-то кажется. И порождает страхи.
Я всячески стараюсь отогнать их
И опасаюсь дать названья им.

Они смутны. За тонкую чертой
Скрывается туманная огромность.
Что счастье, как ни некая условность
Сравненья с горем, смертью, пустотой?

Чем слаще радость, тем сильней боязнь
Ее утратить. В этом иступленье
Не замечаешь ценные мгновенья
Пока вконец не рвется с ними связь...
.
.
.

***

.
.
.
С неловкостью кладет себе дорогу
К заветной цели. На своем пути
Всем весом встал на бабушкину ногу,
Споткнулся о диван и наступил
На острые углы своих машинок,
Разбросанных по пёстрому ковру.
Я сомневаюсь разрешать ли сыну
Погладить маленькую спящую сестру.
Но мальчик вопреки моей нервозности,
С наивной нежностью ее коснулся рук,
Внезапно осенённый грациозностью,
И бережностью вдохновлённый вдруг.
.
.
.

Сыну

.
.
.
Впервые слезы лью из-за тебя.
Ушла к себе с намереньем навеки
В обиде быть. Салфетку теребя,
Ей промокаю всухнувшие веки
И думаю: как быстро человеку
Младенченский наскучивает рай.
Как быстро он вступить желает в реку
Непослушания. Как тонкая игра
В азы манипуляции манит,
Сильнее чем "MONOPOLY" прельщая.
Как до сих пор тянувшийся магнит,
Перевернувшись тягу отвергает...
Вчера ты сам себе надел кроссовки.
Сегодня я впервые слезы лью.
Я не расстраиваюсь. Я учу уроки
Про долю материнскую мою.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я успеваю позабыть за ночь,
Не до конца привыкнув к переменам,
Что у меня есть маленькая дочь,
И что кроватка детская с моею
Вплотную сдвинута. Под утро тихий стон
Проскальзывает эхом в подсознанье
И превращается в сумбурный краткий сон
Об ангеле, просящем состраданья.
И хочется обнять, зацеловать,
Усыновить, удочерить...
Невольно
Сон прерывается, чтоб я могла узнать,
Что мною он уже уангелённый...
.
.
.

Дочери

.
.
.
Жду первой улыбки - как манны небесной,
Жду первой болезни - как кары небесной.
А за год все это смешается вместе -
Болезни, улыбки, улыбки, болезни...
.
.
.

Музыка

.
.
.
Шестнадцатая нота - это дочка.
Восьмушка - это мой трехлетний сын.
Я - четверть, папа - четверть с точкой.
Дед с бабушкой - две ноты половин-
Ки. И все мы части долгой партитуры,
В которой нет ни пауз, ни длиннот.
А только есть печальные цезуры,
Скорбящие о смерти целых нот.
.
.
.

***

.
.
.
О, время, сократившееся до
Тугих колец, сжимающих до боли
Почти физической, где каждый новый вздох
Короче предыдущего на долю
Секунды. Из таких секунд
Мне раньше удавалось строить башни.
Но время - хлыст, но время гибкий кнут
Ни зодчего, ни башни не щадящий.
Парадоксальное соотношенье мер:
Миг долог, краток век. Поспешно
Мелькают дни хвостами тусклых змей,
Спещащих вон из кожи надоевшей.
На книгу в триста шестьдесят страниц
Уходит год, а на стихотворенье
Уходит жизнь. А жизнь как взмах ресниц
Уходит за мгновенье, за мгновенье...
.
.
.

Ты - молчаливая.

.
.
.
Ты - молчаливая. На ручках у меня
Ты созидательно молчанье сохраняешь.
И я уверена, что также как и я
На слово "счастье" рифму подбираешь.
.
.
.

На другом конце...

.
.
.
Большая, теплая, поет.
Зачем-то долго гладит темя.
Усну - и пропадет на время.
Заплачу - на руки возьмет.

И снова ходит, напевая,
Прижав меня себе к плечу.
Еще не знаю, кто такая,
Но и другую не хочу.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Ты на моих руках, но между нами есть
Преграда в виде книги, что прочесть
Мне хочется быстрее. Я листы
Верчу одной рукой, покуда ты
(Мне верить хочется) надумываешь спать.
Я забываюсь на примерно пять
Исполненных поэзией страниц,
А после думаю увидеть пух ресниц
Опущенный, открытый в дрёме рот,
Но ты глаза таращишь в переплет…
Вот так с тобой, мой маленький зверёк,
Прочли Набокова мы – вдоль и поперёк.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Такая нежность есть в твоих руках,
Когда они как лепестки жасмина
Ложатся мне на шею и плечо.
Ты так мала, что до сих пор еще
Мое письмо к тебе не слишком длинно,
Но так прекрасна - что в стихах оно...
.
.
.

Дочери

.
.
.
Тебе в нелепой позе слаще спится -
Мордашка в профиль, руки по бокам.
Я думаю - египетская жрица,
А папа думает - цыпленок табака.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я бодрствую, а ты во власти сна.
На трикотажной розовой пижаме
Прикреплен бантик. И его краями
Твоя щека слегка раздражена.
Я ленту двигаю и думаю о том,
Что ничего нежней нет этой кожи,
Которая в одно мгновенье может
Быть исцарапанною шелковым бантом.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Наешься ли ты, маленький голодный червячок?
Раскроешь ли свой маленький, но злобный кулачок?
Чтоб я сомненьям вопреки увидела, малыш,
Как линии твоей руки копируют мои.
.
.
.

Сыну #33

.
.
.
Он больше не невиннен, мой малыш.
Он научился различать отчасти
Как можно правду сделать клеветой.

Но так неловко польуется той,
Что иногда мне остается лишь
Болезненно лгунишке умиляться

И раскрывать его нехитрый блеф.
"Не может быть, чтоб съел конфеты лев..."
.
.
.

Сыну #32 (Неумолимо начинают...)

.
.
.
Неумолимо начинают привлекать
Дистанционно отдаляющие вещи:
Сегодня самолеты в облаках,
А завтра Амазонки берега,
А послезавтра плечи юных женщин.

И все что остается мне теперь –
Разматывать чуть-чуть лассо страховки,
Держать всегда тебе открытой дверь
И жизнь, которая быстрей календарей
Не слишком часто называть воровкой.
.
.
.

Сыну #31 (Эхо)

.
.
.
Прибавление в семействе болтунов:
Не два, а три болтливых человека.
Шкала молчания приближена к нулю.
Спокойствия как такового нет, зато
Сказала: “Я тебя люблю” и сразу эхом
Мне отозвались: “Я тебя люблю.”
“И я тебя люблю…”
.
.
.

Сыну #30 (Этапы)

.
.
.
И ты, и я, и бабушка твоя
Локтем ударившишь, плохой увидев сон,
Мы инстинктивно призываем маму.
Но в случае твоем – я буду рядом.
А в случае моем – посредник - телефон
Позволит мамою утешанной быть мне.
А в случае ее – больней вдвойне.
.
.
.

Перевод. Из Андрея Кнеллера.

.
.
.
Beginning of a Storm

The troubled sky changed its complexion,
Appearing somber, sad and bruised,
While on the busy intersections,
Piano keys endured our shoes

And wailing notes were slowly oozing
From sheets of clouds torn to shreds,
But only street-lamps heard this music
And humbly bowed their metal heads.

Andrey Kneller.

.

Начало грозы.

Меняло цвет расстроенное небо,

Темнее проступали синяки,

Пока внизу на пешеходных зебрах

На клавиши давили каблуки.

Сочились медленно рыдающие ноты

Сквозь рваную завесу облаков,

И только фонари, расслышив что-то,

В такт музыке склоняли сталь голов.

.

.

.

Перевод. Из Андрея Кнеллера.

.
.
.
The greatest lies are those we tell ourselves.
I once believed my words were heaven-sent,
Arranged old chapbooks on the dusty shelves,
And found some meaning in a compliment.
Behind a wooden desk, I spent each night,
In yellow light which made the pages ancient,
Believing that, like God, a man could write
The world into existence, with some patience.
Through all of this, I never paused (to breathe!)
To see that life passed by unnoticed, while
I looked for adjectives, that beauty’s span is brief,
And writing is an act of self-denial.

Andrey Kneller.

Нет лжи кощунственней, чем самому себе.
Я верил, что слова - посланцы свыше.
На полках книги расставлял хребет в хребет
И был приятен мне, меня хваливший.
Сидел за письменным столом, а желтый свет
Бумагу в древний превращал папирус.
Я верил, что как Бог, сумеет человек
Из слов создать свое подобье мира.
На тратил времени ( на выдох и на вдох!)
Не замечая, в поисках сравненья,
Что жизнь и красота так коротки, и что
Поэзия - обман и заблужденье.
.
.
.

Подражение М.Кузмину

.
.
.
Ах, как мне жаль, что из моих стихов
Ты делаешь акцент на тех случайных,
Что якобы затраивают тайну,
На самом деле не задев её.

Так плуг, распахивая бедный свой удел
Не ведает того, что много глубже
Хранится прах, что был кому-то мужем,
Был нежен рот, был лоб высок и бел.

Так грач, на пашне подобрав зерно,
Не ведает, что сок его вскормивший
Дарован был рукой братоубившей
В борьбе за чувство, мертвое давно.

Не знает пахарь и не знает грач
И оттого их вековая память
Не заставляет тут воздвигнуть камень.
И оттого мне их не нужен плач.

Но знаешь ты куда нести цветы!
И знаешь ты, как воскресает павший!
И каждый раз, стихи не допонявши,
Мою любовь закапываешь ты.
.
.
.

Спим

.
.
.
Шесть утра. Зачем так шумны птицы?!
Отчего внезапен этот гам?
Будто пораздали тут амнистий
Самым непослушным болтунам,
Выпустив их из ночной темницы
И отправив с шумом по домам.

Спим на свежем воздухе, в палатке.
Сон на ваших лицах разлилсЯ.
Как красив ты, мой трехлетний ангел.
Безмятежней в мире нет лица.
Через час ты будешь бумерангом
Бегать от меня и до отца.

Спит и он, на слежанной подушке.
Так давно нестрижен, что лохмат,
Друг мой давний, друг мой самый лучший,
Только в детстве так спокойно спят.
Кажется из самой громкой пушки
Не разбудешь спящий мой отряд.

Но внезапно вопреки порядку
Разлепили сонные глаза.
“Мамочка” – сказал ребенок сладкий.
“Хочешь кофе” – суженый сказал.
Вот и все. (Что может быть приятней
Располневшей бабе на сносях?!)
.
.
.

Aqua-рель.

.
.
.
Не усмотри в молчании моем
Небрежности, неуваженья к чувствам
Моя тоска – манящий водоем:
Он так глубок и горек так, что в нем
Держаться на плаву – уже искусство.

Мне память сыпет бисер на рядно
И я, одним наитием ведома,
Рисую реку, у которой дно
Чуть илисто, а русло, все одно,
Извилистым путем приводит к дому.

Дверь отворится если тайный знак
Озвучу я волшебной силой слова…
Но полнится молчанием казна,
Я золотом плачу, чтоб мир не знал,
Что я опять тонуть в тебе готова.
.
.
.

***

.
.
.
Я так горжусь и дорожу,
Что никогда не расскажу
С оттенком глупого бахвальства

Как фортепьяно моего,
Гипнотизируя его,
Легко касались Ваши пальцы.

Как вы сидели за столом
И освещали светом дом
Перед которым лампы тухли.

Для Вас лишь каравай-сарай,
А мне мерещилось, что рай
Разверзся вдруг в пределах кухни.

Как на сидении авто
Вы говорили мне про то,
Что время правильно и место.

Как я не глядя Вам в лицо
Сняла с себя свое кольцо
И Вам одела как невесте.
.
.
.

Болезнь куклы

.
.
.
Рядом лежу и глажу животик,
Медленно по часовой.
-Что это, мама? -Антибиотик.
-Антибиотик - плохой.

Входит на цыпочках в комнату папа,
Тянется ворот к плечу.
-Что это, мама? -Термометр, лапа.
-Термометр я не хочу.

Падает жар, промокает пижама,
Плавает в ложке морковь.
-Я доктора Луи отшлепаю, мама.
-Отшлепаешь, если здоров…
.
.
.

Болеет...

.
.
.
Ты болеешь. Я пишу свой стих –
Неразборчивый рецепт в аптеку богу,
Чтоб прочтя, он выслал на подмогу
Пару-тройку ангелов своих.

Ткнусь губами – пышет голова
Обжигающею лавой первозданной.
Я машу блокнотом и слова
Сыпятся на лоб тебе как манна.

“Мальчик мой” упало со страниц
И дыханье сделалось ровнее
“Долгожданный” и у вымокших ресниц
Каждое движение плавнее.

На помине тут и ангелы легки.
Подержурят. Ты поспишь немного.
Скоро утро. И в который раз стихи
Скоротали ожиданье бога
.
.
.

*** ( Я ничего не знаю горячей)

.
.
.
Я ничего не знаю горячей,
Чем твои температурящие лапки.
По щеке как зайчики по грядке
Десять прыгают пылающих лучей.

Мой бесстрашный храбрый генерал,
Добровольно пьешь свое лекарство.
Пусть возьмут не разделяя царство,
Лишь бы только ты скорее встал.

Чтобы только не было печи
Вместо лба, под мокрым полотенцем.
Никогда мое не сможет сердца
Страх перед болезнью излечить.
.
.
.

Ты думаешь я сплю

.
.
.
Ты думаешь я сплю, а я не сплю.
Я трогаю руками свой арбузный,
Свой баскетбольно-глобусный живот –
Аквариум околоплодных вод.
Как можно безобразным словом плод
Назвать живущую там нежную медузу?
Она меня легонечко толкнет
И снова ляжет невесомым грузом..
А я улитка, но наоборот –
На животе ношу свою ракушку.
Ты думаешь я сплю, а я не сплю –
Я вспоминаю и смеюсь в подушку
О том, когда мне было 10 лет
Я заворачивала синий плащ в рулет
И с гордостью пихала под ночнушку.
Могла на профиль свой часами в зеркала
Смотреть… Но из под подола
Мой синий плащ с исскуственной опушкой
Выпрастывал позорно рукава.
И я, валясь на мамину кровать
В недолгих родах мягкую игрушку
Себе рожала, отобрав права
У всех возможных плюшевых отцов.
Баюкала ее, зарыв лицо
В мех синтетический. Ох, баюшки-баю…
Ты думаешь я сплю, а я не сплю -
Я ностальгирую, мечтаю и люблю.
.
.
.

Судьба

.
.
.
Рука опять скучает по стволу
Карандаша отточенного в жало.
Она уже забыла как держала
Мгновение тому назад иглу
И шила для младенца одеяло.

Теперь она посредницей тому,
Кто пользуется властью сюзерена,
Ей дарит право первого катрена
И позволяет не иметь табу,
Как некогда Гомеру и Верлену.

У женской кисти гибкость отобрав,
Придав ей некую скульптурную наружность
Бог делает ее своим оружьем
С полуночи до раннего утра…
А утром руки нежно гладят мужа.
.
.
.

Лента Мёбиуса

.
.
.
Я лежу, а ты во мне лежишь.
Ты меня толкнула, но не больно.
Я смеюсь: ведь ты меня невольно
В первый раз сумела рассмешить.

Безымянная, под сердцем у меня
Рыбкою аквариумной бьешься –
На любое имя отзовешься,
Были б только нежны имена.

Я как будто сдвинута к хребту
Стражником не знающим покоя
Охраняю спящую в алькове
Незнакомую для света красоту.

Я лежу, а ты во мне лежишь
Продолжает лента Мебиуса виться.
Ноет сладкой болью поясница,
Новую вынашивая жизнь.

Может ли фиалка объяснить,
Что такое полнится нектаром?
Я тебе дарю себя в подарок:
И хранить тебе меня и хоронить.
.
.
.

И снова встретились...

.
.
.
И снова встретились – нелепая история,
Держа за руки маленьких детей.
“А как твою зовут?” - “Мою? Виктория.”
“А твоего?” – “А моего – Андрей.”

Друг другу больше не сказав ни звука, мы
Свои пути продолжили опять…
Любовь наверно умирала с муками
Гораздо бОльшими, чем мы смогли понять.
.
.
.
.
.