Сыну. Хокку

.
.
.
Крошки мету из углов.
Мой самый грязный-
Сына кормлю на руках.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Еще не виден, но на ощупь там.
Того гляди и можно уколоться.
Всем остальным зубам не по зубам –
Резец, принявший чин первопроходца.


Эмаль крепка, как новая броня.
Край остр и бел, а корень – толст и прочен.
На поле брани воин-одиночка
Войну печеньям вышел объявлять.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Лишь шевельнусь и глаза открываются как
Камеры слежки недавно ограбленной дачи.
В битве *Морфей против мамы* я побеждаю пока,
Но он разозлится и маму прихватит в придачу.
.
.
.

*** (У времени достоинство одно...)

.
.
.
У времени достоинство одно –
В отличии от прочих механизмов
Оно не останавливает ход –
Наоборот.
В сравнении с часами, сердцем, жизнью
Оно так мастерски заведено,
Что кажется не кончится завод.


Увы, не доказуем аргумент,
О том, что время превосходный лекарь.
Оно само разносит этот слух.
Когда до мига сократит момент,
Когда жестоко удлинит до века,
Чтоб испытать насколько крепок дух.


Его река не столько глубока,
Сколько длинна и утопиться в Лете
Возможно только низко наклонясь.
И разглядев на дне посланье смерти,
В котором выпущена важная строка,
Нагнуться ниже... и строкою стать.
.
.
.

***

.
.
.
Мы растворились, будто город призраков
Нас поглотил. Пройдет моя рука
Сквозь сердце безо всяких явных признаков
Прикосновения. Появится строка,
Потянет за собой стихотворение,
Письмо, записку, имя на песке.
Ты, бывший вдохом, ставший вдохновением,
Подвержен ли и ты такой тоске?
Любовь прошла? Нет, видоизмененная,
Она из меда превратилась в клей.
Любивший неземную, приземленную
Сумеешь ли хотя бы пожалеть?
.
.
.

Детям

.
.
.
Кормлю детей: одну прижав к груди,
На сгиб руки пристроивши затылком.
Другому в сотый раз “Ну, погоди”
Включив, пристраиваю вилку
В распахнутый от изумленья рот.


Не может быть, что это все пройдет.
.
.
.

Вот нос

.
.
.
Вот нос, который забит третий день.

А это больной и капризный ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.


А это ребенка капризного брат,
Который не может уснуть до утра,
Поскольку его беспокоит ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.


А это мамаша обоих детей,
Которая только приляжет в постель
Как сразу в истерике мечется брат
И просит ему почитать до утра
А после капризный, плаксивый ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день!


А это папаша, мамашин супруг.
Он уши заткнул себе пальцами рук –
И нету ворчанья мамаши детей,
Которая с ним не ложится в постель.
И нету истерик, с которыми брат
Желает чтоб кто-то с ним был до утра.
И нету сопенья, с которым ребенок
Мучительно хрюкает как поросенок,
Носом, который забит третий день.


А это лекарство для носа забитого,
Оно в магазине папашей забыто.
А если бы был он примерный супруг,
То он из ушей бы достал пальцы рук
И слушал мамашу обоих детей,
А не зарывался бы носом в постель.
Встал бы, а с ним увязался бы брат
И в магазин поспешили б с утра.
Был бы доволен несчастный ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.

Дочери

.
.
.
Ты зачем ревешь так толсто
Если хочешь погремушку,
Или мишку, или просто
Если хочешь пореветь?


И зачем ревешь так тонко,
Если беспокоит ушко?
Так печально и негромко,
Что боюсь я умереть.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Почти стоишь, Венера в ползунках,
И наряжаешься по пасмурной погоде.
Ты - тайна маленькая о семи замках,
О капюшоне и о сладкой морде.

.
.
.

Сыну

.
.
.
Невинная бесcтыжесть: пожелать
Гостям спокойной ночи и с улыбкой
Продефилировать в уборною за мной...


Оттуда выскочить в чем мама родила,
Носиться между стульев в виде диком,
С победным криком “Не догонишь все равно!”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Распластана звездой морскою
По мне как по морскому дну.
Любить вот так одной рукою
Могу тебя одну.


Твой брат – тяжелый, длинный окунь
В сеть добровольно не идет.
Лишь на секунду скользким боком
Ко мне прильнет.


Но видимо такую долю
Пока еще не хочешь ты.
Висишь на мне морской звездою
И ярче нет звезды.

.
.
.

***

.
.
.
К черту всё, к черту всё, к черту всё –
Славу, признанье, успех.
Книгу вторую, четвертую,
Пятую, сотую – все!

Будут стихи, будет много их,
Верю в судьбу и звезду.
К Богу их, к Богу их, к Богу их
На блюдечке я отнесу.
.
.
.

Дочери

.
.
.
А это папины часики.
А это мамины бусики.
(-Ну давай скорей ее переворачивай!
- Ты давай скорей. – Да я боюсь ее!)


А вот это, посмотри, фонарики.
А вон там собака рыжая.
Уф, хотя бы на руках
Безобразно, но подстрижены.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Но разве можно обвинять
Меня за это, мам,
Что сплю всего я лучше там,
Где делали меня?

.
.
.

Дочери

.
.
.
Когда чешется десна
Гадость всякая вкусна.
Одеяльце погрызу.
Маме пальцы погрызу.
Где ты, зуб?
.
.
.

Сыну

.
.
.
- Знаешь, мама, мы сегодня долго-долго
Слушали про Петю и про Волка.
- Ничего себе? Прокофьва? Вот дети!
- Не про Кофьева! Про волка и про Петю!
.
.
.

Сыну

.
.
.
Детский садик, наверное, тоже тюрьма,
Только может почище и пол ярким ковриком выстелен.
В туалет под надзором, как будто не пукну, а выстрелю.
Отругали за то, что поднял всех на бунт и бросал в воздух листья я.
Как же долго до вечера ждать, не сойти бы с ума,
Пока папа с работы придет и объявит амнистию.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Сон глубже проникает – так,
Что отпускаешь вдруг
Тугую соску изо рта,
Как свечечку из рук.
.
.
.

Сыну

.
.
.
Ты просишь сказку. Мой уставший мозг
Не в состоянии продумать суть интриги.
И потому я пробегаю вскользь
Прочитнные мною в детстве книги
И комбинирую невиданный типаж –
Героя дважды сказочного. Гомо
Фантазиуса. И вошедши в раж,
Леплю события огромным снежным комом.


Мы справились с задачей непростой,
Шахерезада, братья Гримм и А.Толстой!
.
.
.

Баллада о письме

.
.
.
Послать письмо: сложить тетрадный лист,
Загладить по изгибам, сделать плоским,
Лизнуть брезгливо клейкую полоску
И крышу дома к стенам прилепить.


(Пишу его – как без огня во тьму
Бросаюсь. В буквы застывают слезы.
Но раз ответ так надобен письму
Могу ли я считать его вопросом?)


Наклеить марку, написать слова,
Как эпитафию на мраморе бумажном,
Конверт, как в лоб дитя, поцеловать
И опустить в голодный синий ящик


(Анахронизм! Давно прошел тот век,
Когда письмо в себе таило новость.
И груз иной теперь несет конверт –
Эмоций тяжесть – слова невесомость.)
Услышать характерный грубый лязг
Опущенного синего забрала.
И знать, что часть меня оторвалась
И сталa частью ржавого металла.

А завтра утром по рукам пойдет.
И наслоятся отпечатки пальцев.
И вместе с тем начнется мой отсчет
Любовной математики страдальца.


Так мать прикидывает даты в голове,
Примерно зная день и час зачатья.
В апреле расставляет ситцем платья,
Чтоб в августе родился человек.


Но выйдут сроки. Отцветет сирень.
Беременная разрешится сыном.
И буду жить я, каждый божий день,
Придумывая новую причину.


...катапультировал поклажу самолет (?)
и клочья белые теперь в лучах зависли (?)
...твой почтальон... был сильный гололед
и он, споткнувшись, обронил все письма (?)...
а девочка, гуляющая с псом
нашла, взяла и прятала в кармане.
а дома высушила мокрое письмо,
прочла, заплакала и не сказала маме...



Зима. Снежинки на руки ловлю.
За книгами просиживаю ночи.
И наконец заветное “ЛЮБЛЮ” ...
Но отчего так незнаком мне почерк?
.
.
.

Дочери

.
.
.
Снилось, как будто машина закрутилась,
А ты на заднем сидении.
Молилась , чтобы все прекратилось.
Лучше такого сна любое бдение.
Проснулась.
Ты в своей кроватке заметалась –
Я испугалась.
Молилась, чтобы ты угомонилась –
Не проснулась.
Еще немного – поверю в Бога.
Спокойной ночи, дочерь.
.
.
.

Этюд

.
.
.
Окно открыто. Южным февралем
Возможно ли сквозь стекла насладиться?
В дом тянет свежею травой и миндалем.
И видно как по веткам скачут птицы.
На улице опять кладут асфальт.
Над этим гулом, празднуя победу,
Не сообщает, что пришла весна
Заливистый звонок велосипеда.
Дочь тихо спит. И сквозь ребенка сны
Ко мне идут покой и вдохновенье.
Дни самой первой для нее весны
Отметятся моим стихотвореньем.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Чтоб не тревожить утреннего сна
Стараюсь я как можно осторожней
Игрушки с пола собирать твои.


Но ведь всегда находится ,
Чей гнусный звук сильней чем гром Господний,
При том, что как и он неуктротим.


И я грожу ей, кнопки теребя:
“Вот выну батарейки из тебя.”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Уснула рядом. Я тебя как хлеб,
Отставив далеко, несу к кроватке,
Кладу в нее как в печь, чтоб в ней
Ты подрумянилась еще. Но сладкий
Твой запах так манит, что я разок
Прикладываюсь к мускусной головке
И отрываясь, вижу твой глазок.
(Когда бы говорил, сказать бы смог,
Что пекарь я пусть нежный, но неловкий. )

.
.
.

Дочери

.
.
.
на сына крик бежала будто конь -
был топот пяток, как копытца, звонок.
к тебе бегу, как будто пол - огонь,
чтоб не проснулся старший жеребенок.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Как чарующа предсказуемость
Замедляющихся ресниц.
Поднимаются вверх, бесшумные,
Смотрят сонно глаза сквозь них.


Притяжение века верхнего
К веку нижнему – век бы спать.
Нету пуха мягче наверное,
Чем у мамы с папой кровать.
.
.
.

Дочери

.
.
.

Ты научилась плакать, но еще
Не научилась слезы вытирать. И блестки –
Наивные, младенческие слезки -
Собою украшают бархат щек.


И кажется, что безутешен крик
И капли вниз ползут – ленивые улитки.
Но радуга одной твоей улыбки
В слепые слезы превращает их.
.
.
.