Лунная соната. Вторая часть

Бывает взглянешь, а ее там нет.
И след простыл, и поминай как звали.
И небо, как мундир без эполет
Висит, лишившееся всех  своих регалий.

Где спряталась? За облако, как гриб,
Укрывшийся листвою, как рогожей?
Подкралась сзади, светит будто нимб
И точит тонкий серповидный ножик?

Поймать ее за хвост, за луч, за рог!
На каблуках внезапно развернуться
И преподать проказнице урок,
Заставив в звезды тыкаться как в блюдца.

Но нет ее. Обратно в теплый дом
Идешь как с неудачного свиданья.
Пьешь крепкий чай, листаешь ветхий том
Того, кому не лгали ожиданья.

А в поздний час в зазубрину окна,
В расщелину двуличной занавески
Посмотришь вдруг, а там висит она,
Как поплавок на рыболовой леске.

И ты клюешь, как рыба на крючок.
Словами рот набив, стремишься к свету.
А там уже нарезали лучок,
Нож подточили - ждут тебя к обеду.

на луну

Свет  слишком  ярок    -  так  бывают  ярки
Белки  мулатов,  снег  и  стрептоцид.
Сегодня  ночь  –  старательней  доярки  –  
Оттягивает  лунные  сосцы.  

И  млеко  льется,  до  последней  капли
В  калифорнийское  щербатое  ведро.  
И  цепенееют  фонари,  как  цапли,
Одной  ногою  вросшие  в  гудрон.  

Свет  падает  –  не  стынет  и  не  меркнет,
Но  расползается  немедленно,  упав,
На  крышу  плоскую  объединенной  церкви,  
Которой  и  не  снились  купола.  

Как  будто  запятую  во  вселенной
Из  кляксы  выправил  дрожащий  калиграф  –  
Стоит  храм  Божий  –  служит  крест  антенной,  
А  Бог  уходит  с  заднего  двора.  

Свет  брызжет  на  рулетку  карусели
С  лошадками,  что  встали  на  дыбы,  
Как  будто  бы  на  дыбе  повисели  –  
Окаменели  –  вечности  рабы.  

Свет  даже  достает  до  самой  темной
Машины,  взвизгнувшей  при  резком  вираже,  
Где  мальчик  юный,  но  уже  спаленный
Поет  о  Мэри  Джейн  на  Мэри  Джейн.  

А  я,  не  открывая  занавески,  
Смотрю  на  это  все,  как  будто  лоб
Украшен  не  венком,  не  рогом  зверским,  
А  перископом.    Дорог  перископ

Позволивший  мне  видеть  дальше  взгляда,  
Выхватывая  образы  из  тьмы.  
Там  будто  вспышкой  фотоаппарата
Луна  на  время  осветила  мир,  

Чтоб  Бог  сумел  на  память  безделушку
Обрамить  в  красное,  поставить  на  трюмо.  
На  стенке  у  меня  пастух  с  пастушкой
Довольны  также  собственной  тюрьмой.  

Из  года  в  год  –  одно  и  то  же  фото.  
Лишь  кое-где  младенец  прикреплен
На  локте  у  печального  кого-то,  
Кто  чувствует  уже  поток  времен.  

И  лица  оплывают,  будто  свечи
И  тянут  за  собой  ошметки  губ.  
С  колен  сползают  дети  человечьи
И  за  спиной  родителей  встают.  

Прозрачны  старики  под  светом  лампы,  
Щадимы  сепией,  размытые  в  пятно.  
И  рты  их,  кажется,  полны  хрустящих  ампул  –  
Так  плотно  губы  сомкнуты  в  одно.  

А  после  нас  –  лишь  артефакт  формаций  
Собой  заполнит  фото-пустоту:  
Носивший  столько  всадников  и  всадниц,  
Перевидавший  столько  разных  задниц  –  
С  резною  спинкой,  старый  венский  стул...

Сыну

Момент взросления:
Ты смотришь на часы
И эти стрелки, цифры и деления
Выходят из нейтральной полосы
И делаются временем.
                                 Со временем
Ты сделаешь, посредством обозрения,
Простые выводы. Ведь правила игры
По сути неизменны: где-то в три
Приходит папа. А когда часы
Вытягивают стрелки как усы
Тебя прогонят спать. И вся игра!..
И ты пойдешь, споткнувшись и зевнув.

Мне кажется, Адам покинул рай
Не плод вкусив, а на часы взглянув...

***

А ты как думал? Не могу понять!

Ты мог себе представить, что похожим
На наше чувство будешь не меня,
А ту, что выросла как гриб в твоей прихожей,
Пока за мною дверь не кончила скрипеть,
Любить?
Научишь сердце в новой гамме петь?
Глаза по первому приказу увлажняться?
Но так не может быть . Любовь – она как смерть.
Такая как у нас – за жизнь лишь раз.
Конечно можно продолжать пытаться
Реанимировать. Таких реанимаций
Или скорей попыток оных суть –
Доставить сердцу частоты вибраций.
Любви придуманной в розетку шнур воткнуть
И биться грудью об чужую грудь,
Когда она не думает вздыматься.
И даже если вдруг
Появится чуть различимый стук,
Как метроном, заряженный на lento -
После клинической любви – вред перманентный.
Тому, к несчастью, ты пример, мой друг...

Дочери (#48)

Уснула прямо у меня
На животе, подвинув к краю
И печень локтем надавив.


А я, как выпивший улан,
На волосах твоих играю
Романс о радостях любви.

Дочери

.
.
.

Я так привыкла к легкой этой ноше,
Что забываю, что ее ношу.
Одной рукою чищу стол от крошек,
Одной рукой стишок в тетрадь пишу.


Тут рассмеюсь, что борщ пересоленный,
Тут рассержусь на сок разлитый я,
Забыв что на боку висит совенок –
Всему свидетель и всего судья.
.
.
.

***

.
.
.
А время вероятно не спираль,
А круг – диаметр, которого огромен,
Настолько, что ни росчерком пера,
Ни ходом жизни, ни ecetera
Его не обвести. Мои приемы
Им обусловить жалкую юдоль
Смешны как минимум. Что остается, кроме
Как гнать вперед запущенной юлой,
Сведя испуг до рамок безразличья,
Предвидя ночь, не радоваться дню.
Но знать, что покидаешь западню,
Куда теперь другую, не меня
Заманит демон в ангельском обличье.
Посколько очевидно западня –
Необходимость зоны пограничной.
.
.
.

***

.
.
.
А прошлое мое как паутина,
Зависшая ловушкой на пути
У непоседливого маленького сына,
Желающего лишь вперед идти.


Запутавшись в моих воспоминаньях,
Как в липких нитях, он ее порвет.
И нет вины в естественном желанье
Идти вперед. А я наоборот –

Копаюсь в памяти отрывочной, сплетаю
Обрывки тонкой пряжи в узелки,
Чтобы душа, стремящаяся в стаю
Еще хоть сколько-то держалась у земли..
.
.
.

***

.
.
.
Как часто мир вокруг несправедлив...
Когда в оркестре инструмент один
Играет чисто, то его мотив
Сам по себе как-будто бы фальшив.
И дабы этот голос заглушить
Медь прочищает горла от сурдин.


И ноют скрипки будто хор старух
Нанятых плакать на похоронах.
Но будто Бог взирает сверху Бах,
Одалживая свой великий дух,
Свой чуткий нюх, свой музыкальный слух,
Тому, на чьих губах играет страх.


Чей арсенал – тростник и эбонит,
Чей бой скорей всего с самим собой.
Кого толкает в спину тромбонист.
Но снова сбой и хрипит:
“А, черт с тобой! Настраивай, гобой!..”
И ля как радуга над ямою горит
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я каждый вечер, так уже повелось,
Тебе твой редкий хвостик расплетаю
И тонкую резинку для волос
Кольцом себе на палец надеваю.

.
.

***

.
.
.
Снилось мне, что там где дом мой старый,
Где прожита молодость моя,
Занялась вдруг вдоль окон пожаром
Раскаленная несчастная земля.


Будто кто-то ветки саксаула
Побросал в невидимую печь.
И вдыхало небо, и тянуло
Вверх все то, что удавалось сжечь.

И бесилось пламя у решеток,
Не щадя ни глины, ни плюща
А у ног моих огонь был кроток
И вперед дорогу расчищал.


Я была как будто бы снаружи,
Вместе с тем как будто бы внутри,
Там шепча: “Спасите наши души.”
А снаружи думая: “Гори!”
.
.
.

***

.
.
.
Как же это все мне, Боже, надоело!
Из листов бумажных выстроила дом,
К имени чужому прилепила тело,
А теперь живу и задыхаюсь в нем.


Обменила ценности на цветные цацки,
Разменяла Божий дар на абстрактный треп.
Целовала ворога поцелуем братским
В каменную щеку и чугунный лоб.


Зажигала спички на мосту бамбуковом,
И с прозрачным дымом будто вышла вся.
Музу, как сиротка, дергала за руку.
Продавалась дешево, дорого прося.




Тупики бывают тихие, уютные.
Вовращаться хлопотно на круги своя.
С хохотом и топотом вышли гости шумные.
Спи, душа безумная, бедная моя.

Дочери

.
.
.
И не дай Бог, укладывая спать
Тебя в твою просторную кровать,
Не снять цепочки с бусинкой блестящей –
“Забудь о сне, любой, сюда входящий.”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Ты как кенгуренок спишь со мной.
Бог в карман мне опустил живое.
Радость по-английски будет “joy”
Кенгуренок по-английски будет "joey”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Нежное тонкое веко
На сонное светлое око,
Будто на реку – лед.


К этому человеку,
Нежность как будто током
Сердце навылет бьет.
.
.
.

Сыну

.
.
.
Конъюктивит. Опухшие глаза.
Знакомая мне с детства эпопея.
Заварку сыплю в чашку, воду грею,
Меж делом успеваю рассказать
Рассказ про чайную заботливую фею
(Сиречь меня). В моих руках комок
Волшебной ваты полностью промок
И, влагою цейлонской тяжелея,
На облако становится похож.
На глаз накладываю облако тебе я...
И льется крепкий ароматный дождь –
А я как всякая потомственная фея
Сцеловываю чай с промокших щек.
.
.
.

Дочери

.
.
.

Ты снова пахнешь дивным ароматом.
Он тоньше, чем старинные масла.
Ты ночью, видимо, отправилась куда-то
И запахи оттуда принесла.


Вчера ты пахла белою сиренью,
Которая у бабушки моей
За двадцать лет до твоего рожденья
Росла, пока не ссохлась до корней.


Сегодня терпкие форшлаги эвкалипта
Я слышу явственно за ушками. А там
Мне кажется и веточка прилипла
К твоим пушистым, редким волосам.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я из корсетного концерного платья,
В котором и не знаю как вздохнуть,
Шепча дизайнерам и кутерье проклятья,
Вытаскиваю грудь.

.
.
.

***

.                                               валентине проскуриной
.
.
Поэзия! Наркотик? Воздух? Яд?
Одно известно мне без лишних споров –
Когда стихи со мною говорят,
Я глохну к посторонним разговорам.


Испуганная белизной листа,
Я, как слепая, пальцами за воздух
Цепляюсь – там, где стыла пустота,
Теперь на нитях опустились звезды.


Но прежде, чем попасть в мою ладонь,
Они, вертясь, мне режут сухожилья.
И студит кровь небесный их огонь.
И одаряет стих земною жизнью.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Отселяю доченьку в комнату свою.
Плачу будто доченьку замуж отдаю.
Прячу ее кофточки, шортики в комод.
День придет и доченька от меня уйдет.

.
.
.

Сыну

.
.
.
Я напрягаюсь и не без труда
От пола отрываю в воздух штангу.
Вес взят и переставлен в ванну. Но когда
Успел ты стать таким тяжелым, ангел?

.
.
.

Дочери

.
.
.
Ты так прекрасна, что глаза слепит.
И хочется зажмуриться и сразу
Разжмуриться, поскольку тяжко глазу
Тебя не видеть – лучше пусть болит.
.
.
.

***

.
.
.
Ничего не могу – ни цветов принести,
Ни серебрянным цветом покрасить ограду,
Ни травы прополоть, ни листвы подмести –
Ничего не могу, а тебе и не надо.


Только плакать и прятать от сына глаза.
Только пыль вытирать на совместном портрете.
Просыпалась пять раз, а наутро – гроза.
Не стесняйся, сказала я ей, будешь третьей,


Кто поплачет сегодня, на будущий год
Если ты не придешь нас останется двое.
А когда-нибудь время такое придет,
Что один только вспомнит и тихо завоет.


Разбухает от тягостных дат календарь.
Время метит крестами пройденную карту,
Торопясь, будто может оно опоздать
И силком меня тянет от марта до марта.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Что победит – икота или сон?
Сон победил, но все равно икаешь.
И звук так тонок, но внезапно он
Фантазией моей преображен
В видении, как ты средь ванных волн
С резиновою уточкой играешь.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Все что ночью было безмятежным
Начинает рано утром оживать.
Овал лица, быть продолжая нежным,
В движение приходит. Кружева
Ресниц распутывая, вздрагивают веки,
Смыкает губы земляничный рот.
Как будто сон о материнском млеке
Сеансом утренним в последний раз идет.
Но несмотря на знаки пробужденья,
Вразсплох застигнута бываю всякий раз
Внезапностью последнего движенья,
Открытия готовых к жизни глаз.
.
.
.

Сыну. Хокку

.
.
.
Крошки мету из углов.
Мой самый грязный-
Сына кормлю на руках.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Еще не виден, но на ощупь там.
Того гляди и можно уколоться.
Всем остальным зубам не по зубам –
Резец, принявший чин первопроходца.


Эмаль крепка, как новая броня.
Край остр и бел, а корень – толст и прочен.
На поле брани воин-одиночка
Войну печеньям вышел объявлять.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Лишь шевельнусь и глаза открываются как
Камеры слежки недавно ограбленной дачи.
В битве *Морфей против мамы* я побеждаю пока,
Но он разозлится и маму прихватит в придачу.
.
.
.

*** (У времени достоинство одно...)

.
.
.
У времени достоинство одно –
В отличии от прочих механизмов
Оно не останавливает ход –
Наоборот.
В сравнении с часами, сердцем, жизнью
Оно так мастерски заведено,
Что кажется не кончится завод.


Увы, не доказуем аргумент,
О том, что время превосходный лекарь.
Оно само разносит этот слух.
Когда до мига сократит момент,
Когда жестоко удлинит до века,
Чтоб испытать насколько крепок дух.


Его река не столько глубока,
Сколько длинна и утопиться в Лете
Возможно только низко наклонясь.
И разглядев на дне посланье смерти,
В котором выпущена важная строка,
Нагнуться ниже... и строкою стать.
.
.
.

***

.
.
.
Мы растворились, будто город призраков
Нас поглотил. Пройдет моя рука
Сквозь сердце безо всяких явных признаков
Прикосновения. Появится строка,
Потянет за собой стихотворение,
Письмо, записку, имя на песке.
Ты, бывший вдохом, ставший вдохновением,
Подвержен ли и ты такой тоске?
Любовь прошла? Нет, видоизмененная,
Она из меда превратилась в клей.
Любивший неземную, приземленную
Сумеешь ли хотя бы пожалеть?
.
.
.

Детям

.
.
.
Кормлю детей: одну прижав к груди,
На сгиб руки пристроивши затылком.
Другому в сотый раз “Ну, погоди”
Включив, пристраиваю вилку
В распахнутый от изумленья рот.


Не может быть, что это все пройдет.
.
.
.

Вот нос

.
.
.
Вот нос, который забит третий день.

А это больной и капризный ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.


А это ребенка капризного брат,
Который не может уснуть до утра,
Поскольку его беспокоит ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.


А это мамаша обоих детей,
Которая только приляжет в постель
Как сразу в истерике мечется брат
И просит ему почитать до утра
А после капризный, плаксивый ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день!


А это папаша, мамашин супруг.
Он уши заткнул себе пальцами рук –
И нету ворчанья мамаши детей,
Которая с ним не ложится в постель.
И нету истерик, с которыми брат
Желает чтоб кто-то с ним был до утра.
И нету сопенья, с которым ребенок
Мучительно хрюкает как поросенок,
Носом, который забит третий день.


А это лекарство для носа забитого,
Оно в магазине папашей забыто.
А если бы был он примерный супруг,
То он из ушей бы достал пальцы рук
И слушал мамашу обоих детей,
А не зарывался бы носом в постель.
Встал бы, а с ним увязался бы брат
И в магазин поспешили б с утра.
Был бы доволен несчастный ребенок,
Что плачет и хрюкает как поросенок
Носом, который забит третий день.

Дочери

.
.
.
Ты зачем ревешь так толсто
Если хочешь погремушку,
Или мишку, или просто
Если хочешь пореветь?


И зачем ревешь так тонко,
Если беспокоит ушко?
Так печально и негромко,
Что боюсь я умереть.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Почти стоишь, Венера в ползунках,
И наряжаешься по пасмурной погоде.
Ты - тайна маленькая о семи замках,
О капюшоне и о сладкой морде.

.
.
.

Сыну

.
.
.
Невинная бесcтыжесть: пожелать
Гостям спокойной ночи и с улыбкой
Продефилировать в уборною за мной...


Оттуда выскочить в чем мама родила,
Носиться между стульев в виде диком,
С победным криком “Не догонишь все равно!”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Распластана звездой морскою
По мне как по морскому дну.
Любить вот так одной рукою
Могу тебя одну.


Твой брат – тяжелый, длинный окунь
В сеть добровольно не идет.
Лишь на секунду скользким боком
Ко мне прильнет.


Но видимо такую долю
Пока еще не хочешь ты.
Висишь на мне морской звездою
И ярче нет звезды.

.
.
.

***

.
.
.
К черту всё, к черту всё, к черту всё –
Славу, признанье, успех.
Книгу вторую, четвертую,
Пятую, сотую – все!

Будут стихи, будет много их,
Верю в судьбу и звезду.
К Богу их, к Богу их, к Богу их
На блюдечке я отнесу.
.
.
.

Дочери

.
.
.
А это папины часики.
А это мамины бусики.
(-Ну давай скорей ее переворачивай!
- Ты давай скорей. – Да я боюсь ее!)


А вот это, посмотри, фонарики.
А вон там собака рыжая.
Уф, хотя бы на руках
Безобразно, но подстрижены.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Но разве можно обвинять
Меня за это, мам,
Что сплю всего я лучше там,
Где делали меня?

.
.
.

Дочери

.
.
.
Когда чешется десна
Гадость всякая вкусна.
Одеяльце погрызу.
Маме пальцы погрызу.
Где ты, зуб?
.
.
.

Сыну

.
.
.
- Знаешь, мама, мы сегодня долго-долго
Слушали про Петю и про Волка.
- Ничего себе? Прокофьва? Вот дети!
- Не про Кофьева! Про волка и про Петю!
.
.
.

Сыну

.
.
.
Детский садик, наверное, тоже тюрьма,
Только может почище и пол ярким ковриком выстелен.
В туалет под надзором, как будто не пукну, а выстрелю.
Отругали за то, что поднял всех на бунт и бросал в воздух листья я.
Как же долго до вечера ждать, не сойти бы с ума,
Пока папа с работы придет и объявит амнистию.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Сон глубже проникает – так,
Что отпускаешь вдруг
Тугую соску изо рта,
Как свечечку из рук.
.
.
.

Сыну

.
.
.
Ты просишь сказку. Мой уставший мозг
Не в состоянии продумать суть интриги.
И потому я пробегаю вскользь
Прочитнные мною в детстве книги
И комбинирую невиданный типаж –
Героя дважды сказочного. Гомо
Фантазиуса. И вошедши в раж,
Леплю события огромным снежным комом.


Мы справились с задачей непростой,
Шахерезада, братья Гримм и А.Толстой!
.
.
.

Баллада о письме

.
.
.
Послать письмо: сложить тетрадный лист,
Загладить по изгибам, сделать плоским,
Лизнуть брезгливо клейкую полоску
И крышу дома к стенам прилепить.


(Пишу его – как без огня во тьму
Бросаюсь. В буквы застывают слезы.
Но раз ответ так надобен письму
Могу ли я считать его вопросом?)


Наклеить марку, написать слова,
Как эпитафию на мраморе бумажном,
Конверт, как в лоб дитя, поцеловать
И опустить в голодный синий ящик


(Анахронизм! Давно прошел тот век,
Когда письмо в себе таило новость.
И груз иной теперь несет конверт –
Эмоций тяжесть – слова невесомость.)
Услышать характерный грубый лязг
Опущенного синего забрала.
И знать, что часть меня оторвалась
И сталa частью ржавого металла.

А завтра утром по рукам пойдет.
И наслоятся отпечатки пальцев.
И вместе с тем начнется мой отсчет
Любовной математики страдальца.


Так мать прикидывает даты в голове,
Примерно зная день и час зачатья.
В апреле расставляет ситцем платья,
Чтоб в августе родился человек.


Но выйдут сроки. Отцветет сирень.
Беременная разрешится сыном.
И буду жить я, каждый божий день,
Придумывая новую причину.


...катапультировал поклажу самолет (?)
и клочья белые теперь в лучах зависли (?)
...твой почтальон... был сильный гололед
и он, споткнувшись, обронил все письма (?)...
а девочка, гуляющая с псом
нашла, взяла и прятала в кармане.
а дома высушила мокрое письмо,
прочла, заплакала и не сказала маме...



Зима. Снежинки на руки ловлю.
За книгами просиживаю ночи.
И наконец заветное “ЛЮБЛЮ” ...
Но отчего так незнаком мне почерк?
.
.
.

Дочери

.
.
.
Снилось, как будто машина закрутилась,
А ты на заднем сидении.
Молилась , чтобы все прекратилось.
Лучше такого сна любое бдение.
Проснулась.
Ты в своей кроватке заметалась –
Я испугалась.
Молилась, чтобы ты угомонилась –
Не проснулась.
Еще немного – поверю в Бога.
Спокойной ночи, дочерь.
.
.
.

Этюд

.
.
.
Окно открыто. Южным февралем
Возможно ли сквозь стекла насладиться?
В дом тянет свежею травой и миндалем.
И видно как по веткам скачут птицы.
На улице опять кладут асфальт.
Над этим гулом, празднуя победу,
Не сообщает, что пришла весна
Заливистый звонок велосипеда.
Дочь тихо спит. И сквозь ребенка сны
Ко мне идут покой и вдохновенье.
Дни самой первой для нее весны
Отметятся моим стихотвореньем.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Чтоб не тревожить утреннего сна
Стараюсь я как можно осторожней
Игрушки с пола собирать твои.


Но ведь всегда находится ,
Чей гнусный звук сильней чем гром Господний,
При том, что как и он неуктротим.


И я грожу ей, кнопки теребя:
“Вот выну батарейки из тебя.”
.
.
.

Дочери

.
.
.
Уснула рядом. Я тебя как хлеб,
Отставив далеко, несу к кроватке,
Кладу в нее как в печь, чтоб в ней
Ты подрумянилась еще. Но сладкий
Твой запах так манит, что я разок
Прикладываюсь к мускусной головке
И отрываясь, вижу твой глазок.
(Когда бы говорил, сказать бы смог,
Что пекарь я пусть нежный, но неловкий. )

.
.
.

Дочери

.
.
.
на сына крик бежала будто конь -
был топот пяток, как копытца, звонок.
к тебе бегу, как будто пол - огонь,
чтоб не проснулся старший жеребенок.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Как чарующа предсказуемость
Замедляющихся ресниц.
Поднимаются вверх, бесшумные,
Смотрят сонно глаза сквозь них.


Притяжение века верхнего
К веку нижнему – век бы спать.
Нету пуха мягче наверное,
Чем у мамы с папой кровать.
.
.
.

Дочери

.
.
.

Ты научилась плакать, но еще
Не научилась слезы вытирать. И блестки –
Наивные, младенческие слезки -
Собою украшают бархат щек.


И кажется, что безутешен крик
И капли вниз ползут – ленивые улитки.
Но радуга одной твоей улыбки
В слепые слезы превращает их.
.
.
.

o письме

.
.
.
Я целый день сегодня жду письма.
Я проверяю свой почтовый ящик,
Как если бы он был младенец спящий,
К чьему дыханию прислушиваюсь чаще,
Чем воздух набираю я сама.

Предчувствию невнятному придав
Черты конверта, составляю списки
Из самых близких, близких и неблизких,
Чья не ахти, но все же переписка
Ни мне, ни им не принесла вреда.


Перебирая имена из тех,
На ум пришедших, силюсь разобраться –
Кто этот человек, чья мощь вибраций
Заставила письмо ко мне добраться
Быстрей, чем написаться на листе?

о дожде

.
.
.
Дождь снова льет. У каждой новой капли
Свое предначертание. Одним –
Исход готов вполне благоприятный –
Пасть в Тихий Океан, там где они

Как должное смерть легкую приемлют.
А те, кто гибели такой не заслужил –
Те как герои падают на землю.
С собой неся в сухое лоно жизнь.

А третии в тоске самоубийства
По дому лупят, крыши не щадя.
И на стекле водой мне пишут письма –
Последние желания дождя.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Ползунок растегнут – ну право фрак,
Смотришься в зеркало “Ммм, так так,
А идет ли мне фрак?”


Мимо бежит брат,
Схватил за фалды.
Говорить бы умела
Сказала бы “Ну и нахал ты.”
Или даже совсем грубо – “дурак”.


A так
На попу села – заревела.
Поменялась в лице.
Где фрак – там и концерт...

.
.
.