***

.
.
.
Калифорнийские огромные холмы –
Хребты животных, спящих под землею.
И то, что “жизнью” называем мы,
Они зовут обыденно “зимою”.

Их ноздри пылью каменной полны,
А веки черные почти срослись с глазами.
И то, что мы зовем наивно “дни”,
Они вообще никак не называют.

Ядро планеты им щекочет грудь.
И кровь тягучая, застаиваясь в венах,
Пусть медленно, но все же торит путь,
Предчувствуя большие перемены.

И час придет. Воспрянув ото сна,
Они потянутся на онемевших лапах.
Хвосты поднявшись, разорвут асфальт
И зазвенит стекло в фонарных лампах.


И станут самки в наших гнездах греть
Детенышей с пытливыми носами.
Ведь то, что мы зовем брезгливо “смерть”,
Они “весной” с восторгом называют.

.
.
.

Носить в себе...

.
.
.
Носить в себе, смакуя каждый слог.
Класть слово как орех под чуткий молот
Не стих писать, а испекать пирог.
Перемежать коржи хрустящих строк
Со взбитой пеной тайных недомолвок.


Не понукать гарцующий катрен,
Но ждать его почти что сладострастно,
Так хан восточный в расписном шатре
Глядит как ворс на шелковом ковре
Волной идет под ножкою прекрасной.


Все для того, чтоб был пирог хорош,
Чтоб горд искусством оставался пекарь.
Чтоб танцовщица на вонзила нож,
Но в чувстве, что нарочно не зажжешь
К груди прильнула, сладко сузив веки.


.
.
.

Дочери

.
.
.
Мы спим с тобой за ручку. И во сне
Гулям вместе под волшебной сенью
Каких-то неизученных растений
В какой-то неопознанной стране.

Как будто подсознанье шепчет мне,
Что повинуясь принципу взросленья,
Ты с рук моих опустишься на землю
И корни пустишь вдоль моих корней.

И вырастешь. Сначала до колен,
Потом по пояс, по плечо, по брови
А после этого с тобой мы будем вровень,


А там, глядишь, под нашею листвой
Росток зазеленеет новый – твой.
И будет этот лес благославен.

.
.
.

***

.
.
.
А время будто обратило взгляд назад.
И медленно пошло обратным ходом.
Взлетела в воздух мертвая оса,
Из моря в реку повернулись воды.

 Цветок бумажный развернулся в лист
И тает тайнопись на нем бесповоротно
Недолго ждать пока он станет чист.
И успокоится в своем гробу блокнотном.


Уйдут под землю острия травы.
Дождь кончится под барабаны грома.
И мы все чаще говорим друг другу “Вы”,
А скоро будем вовсе незнакомы.


.
.
.

А.В-му на день рождения

.
.
.
Я в Вегасе. Я закажу мохито
И выпью в знак всего, что не сбылось.
Зачем ты, сердце, было им разбито?
Зачем срослось?

На двадцать первое. Крупье, возьмите деньги.
Мне по колено ваше казино.
Потрачу прибыль всю на дребеденьки
И на вино.


Мне важен символ. Символ, а не выигрыш.
Меня не привлекает серебро.
Пускай крупье, охотящимся тигром
Зрит на зеро.

Я за рулеткой наблюдаю стоя
И взглядом будто замедляю ход.
Надеждой призрачною полнюсь оттого я –
Что не везет.


Продула, проиграла. Угловатым
Движением крупье загреб навар.
Мужчина, что стоит у банкомата
Похож на Вас.


И вот он символ! Вот ребро монеты,
Что не коснется никогда травы.
Мне не везет ни в карты, ни в рулетку.
Но мне везет, что есть на свете Вы.


.
.
.

***

.
.
.
Тебя не видеть целый год.
И знать, что может быть увижу.
Что может быть ты сядешь ближе,
Чем год назад. Смотреть на вход
Где билитер как Мефистофель
Билеты в пекло продает.
В стакан бумажный с черным кофе
Ежеминутно прятать рот,
Искать в толпе знакомый профиль
И чувствовать как сладкий мед
Нетерпеливости, сгущаясь,
Смерзается в обиды лед.
И снова я с тобой прощаюсь,
Не поздоровавшись. Прием
Идет своим обычным ходом.
И тем, кто плюнул на погоду
И пренебречь сумел дождем,
И вымок, и зашел с клеймом
Дождя – с пятном на кофте, под зонтом –
Дают подслащенную воду
И бутерброд размером с грош,
Но ты, наверно, не придешь –
Фильм так себе, полно народу,
Я не одна, к тому же дождь.
Темнеет зал, как будто в нем
Не лампы тухнут, а светила,
Которым силы не хватило
Пылать негаснущим огнем.
В последний ряд идет народ,
Смотря под ноги аккуратно.
Зал перестал быть кинотеатром
И превратился в эшафот.
Уйти, наверно, comme il faut –
Подруге будет непрятно.

А на экране меркнет фото,
Той, что подобно мне могла
Влюбленность выдумать в кого-то
И в ней сама сгореть до тла...
.
.
.

Дочери

.
.
.
Режутся зубы. Ты стойко молчишь и не плачешь
(Стойко – смешно, ты еще не вполне вертикаль.)
Брат твой ночами орал и его было жаль, очень жаль.
Ты же, гордячка, в молчанье мучение прячешь.


Ты по другому устроена умной природой –
Терпишь бесслезно, не ищешь решений простых.
То же мне больно – десну пробивают резцы,
Ты, юная женщина, с детства предчувстуешь роды.
.
.
.

Сыну

.
.
.
В темноте ты меня обнял
И тотчас захлестнула вдруг
Лета, полная черной воды.


Как за тысячу и три дня
Из коротких и пухлых рук
Стали руки длинны и худы?!
.
.
.

Дочери

.
.
.
Мой локоть согнут и в проем,
Между предплечьем и рукой
Ты поместилась вся.
Вдвоем
Лежим, ты грудь сося,
Я нюхая затылок твой.


Мне виден лоб, мне виден нос.
Ресницы мокрые сложились
В ряд римских цифр.
И этот шифр
Таит ответ на мой вопрос –
Как долго без тебя мы жили.

.
.
.

Дочери

.
.
.
Глаза закрытые – миндаль,
Открытые – хрусталь.
Когда качаю и кормлю
И миндалю, и хрусталю
Шепчу – люблю, люблю.
.
.
.

Дочери

.
.
.
В нашей тихой спаленке
Новый человек живет.
Я его целую в рот,
Будто в космос маленький.
.
.
.