Лунная соната. Вторая часть

Бывает взглянешь, а ее там нет.
И след простыл, и поминай как звали.
И небо, как мундир без эполет
Висит, лишившееся всех  своих регалий.

Где спряталась? За облако, как гриб,
Укрывшийся листвою, как рогожей?
Подкралась сзади, светит будто нимб
И точит тонкий серповидный ножик?

Поймать ее за хвост, за луч, за рог!
На каблуках внезапно развернуться
И преподать проказнице урок,
Заставив в звезды тыкаться как в блюдца.

Но нет ее. Обратно в теплый дом
Идешь как с неудачного свиданья.
Пьешь крепкий чай, листаешь ветхий том
Того, кому не лгали ожиданья.

А в поздний час в зазубрину окна,
В расщелину двуличной занавески
Посмотришь вдруг, а там висит она,
Как поплавок на рыболовой леске.

И ты клюешь, как рыба на крючок.
Словами рот набив, стремишься к свету.
А там уже нарезали лучок,
Нож подточили - ждут тебя к обеду.

на луну

Свет  слишком  ярок    -  так  бывают  ярки
Белки  мулатов,  снег  и  стрептоцид.
Сегодня  ночь  –  старательней  доярки  –  
Оттягивает  лунные  сосцы.  

И  млеко  льется,  до  последней  капли
В  калифорнийское  щербатое  ведро.  
И  цепенееют  фонари,  как  цапли,
Одной  ногою  вросшие  в  гудрон.  

Свет  падает  –  не  стынет  и  не  меркнет,
Но  расползается  немедленно,  упав,
На  крышу  плоскую  объединенной  церкви,  
Которой  и  не  снились  купола.  

Как  будто  запятую  во  вселенной
Из  кляксы  выправил  дрожащий  калиграф  –  
Стоит  храм  Божий  –  служит  крест  антенной,  
А  Бог  уходит  с  заднего  двора.  

Свет  брызжет  на  рулетку  карусели
С  лошадками,  что  встали  на  дыбы,  
Как  будто  бы  на  дыбе  повисели  –  
Окаменели  –  вечности  рабы.  

Свет  даже  достает  до  самой  темной
Машины,  взвизгнувшей  при  резком  вираже,  
Где  мальчик  юный,  но  уже  спаленный
Поет  о  Мэри  Джейн  на  Мэри  Джейн.  

А  я,  не  открывая  занавески,  
Смотрю  на  это  все,  как  будто  лоб
Украшен  не  венком,  не  рогом  зверским,  
А  перископом.    Дорог  перископ

Позволивший  мне  видеть  дальше  взгляда,  
Выхватывая  образы  из  тьмы.  
Там  будто  вспышкой  фотоаппарата
Луна  на  время  осветила  мир,  

Чтоб  Бог  сумел  на  память  безделушку
Обрамить  в  красное,  поставить  на  трюмо.  
На  стенке  у  меня  пастух  с  пастушкой
Довольны  также  собственной  тюрьмой.  

Из  года  в  год  –  одно  и  то  же  фото.  
Лишь  кое-где  младенец  прикреплен
На  локте  у  печального  кого-то,  
Кто  чувствует  уже  поток  времен.  

И  лица  оплывают,  будто  свечи
И  тянут  за  собой  ошметки  губ.  
С  колен  сползают  дети  человечьи
И  за  спиной  родителей  встают.  

Прозрачны  старики  под  светом  лампы,  
Щадимы  сепией,  размытые  в  пятно.  
И  рты  их,  кажется,  полны  хрустящих  ампул  –  
Так  плотно  губы  сомкнуты  в  одно.  

А  после  нас  –  лишь  артефакт  формаций  
Собой  заполнит  фото-пустоту:  
Носивший  столько  всадников  и  всадниц,  
Перевидавший  столько  разных  задниц  –  
С  резною  спинкой,  старый  венский  стул...