Дочери

.
.
.
Сколько лет тебе? - Одно лето.
Сколько зим тебе? - Ни одной.
Я недавно родилась в семье поэта,
Чтоб поэт записывал за мной.


Все мои агушки-потягушки
Он усердно превращает в стих.
Мне поэт показывал игрушки,
Я внимательно таращилась на них.


У лягушки кожаные лапки,
Мне понравился их пёстренький узор.
А поэт писал в своей тетрадке
Что-то про "невыразимый взор".
.
.
.

Дочери

.
.
.
Раскинув руки, с соскою во рту
Под распятием лежишь, как будто дразнишься.
Ты каждый день агукаешь Христу,
Чаще чем нам с папой улыбаешься.


И крест твоими взглядами намоленный,
Он будто бы мерцает как звезда.
Покойный дед мой, атеист и столяр
Тебе его наверно вырезал.


Перейдут тебе потом в наследство
Все нехитрые реликвии семьи.
Будешь вспоминать как в раннем детстве
С Богом познакомилась своим.
.
.
.

На прощанье

.
.
.
Одно единственное место где
Я не боюсь публичных слез и поцелуев.
И заблудиться тоже не боюсь.
Вот и пришел отъезда гнусный день,
Что был со дня приезда неминуем.
Ты уезжаешь, я же остаюсь.


Я объясняюсь с клерком точно так,
Как в прошлый раз я с клерком объяснялась,
Обмахиваясь паспортом твоим.
И я хочу сказать ему: "Чувак,
Ну сделай так, чтобы она осталась,
Закрой ворота, вылет отмени."


Сначала разделяет шнур, потом стекло,
Потом людские спины разделяют,
Количественно множась в зеркалах.
И провожающие, выстроясь стеной,
Одни и те же фразы повторяют
На незнакомых и знакомых языках.


Я будто записалась на балет.
Встаю на цыпочки в невидимых пуантах,
Переступаю у тряпичного станка.
Вытягиваю шею и... але
Задевши девочку с игрушечною пандой,
Взлетает вверх нелепая рука.


Но ты не видишь. Умная ладонь,
Смущенная никчемностью движенья
Откидывает волосы со лба.
И вдруг тревоги обжигающий огонь -
Твой силует исчез из поля зренья,
Тебя с собою унесла толпа...


Но нет, ты там. Таможенный контроль
Прошла, стоишь, себе целуешь пальцы
И ими в воздухе мне делаешь "bye-bye"
А я уже предчувствую ту боль,
Когда через секунду все пространство
Вокруг сомкнется теснотой гроба.
.
.
.

Мальвы, ирисы...

.
.
.
Ты меня с собой водила
К бабе Зое посидеть.
К бабе Зое посидеть,
На могилки посмотреть -
Мальвы, ирисы - красиво.
Мне казалось это грядки,
Мальвы, ирисы - холмы.
Я вставала со скамьи
И играть хотела в прятки.
Ты меня звала обратно,
Очищала скорлупу,
Говорила, что в гробу
Маму помнишь ты невнятно.
Кто-то все предусмотрел,
Заказал венки и ленты
И тебе, четырехлетней,
Новые чулки надел.
В сахарницу ссыпал лёд
И - на платье голубое,
Чтоб в Ташкентском летнем зное
Мамин не вспухал живот.
Я внимала в оба уха.
Что такое хоронить?
И зачем тут слезы лить,
Смерть же ведь не оплеуха?
Ты еще мне расскажи
Как, потом пропавший, папа
Раздобыл ей белых тапок
На последнии гроши.
Отыграл бухой квартет
Похоронный марш Шопена.
Мама отошла на небо
В двадцать семь неполных лет.

Память детская набилась
Как бездонная сума.
Третий год лежишь сама
В бабе Зоиной могиле.
Мальвы, тапки, лёд, Шопен -
Тлен...
.
.
.

Сыну

.
.
.
Ты не желаешь отходить ко сну.
Ты думаешь, что притворяться просто.
Глаза зажмурил, тяжело сопишь.
Как будто бы рука, долбящая стену,
Как будто бы нога, взымающая простынь
Не говорят о том, что ты шалишь.

Но опыт мой подсказывает мне,
Что если я с тобою притворяюсь,
То восстановлен может быть режим.
Вот руки больше не елозят по стене,
Вот простыни опали будто парус ...
Допритворялись - оба крепко спим.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Научилась улыбаться, моя доченька,
Выучила первый свой урок.
Представляешь, если б каждый мог
Заниматься только смехотворчеством.
.
.
.

***

.
.
.
Раньше мысли были жёсткие.
И стихи об них точились,
Превращались в камни плоские -
И кругами по воде.


Нынче мысли - безмятежные.
Детским смехом измягчились
И стихи родятся нежные,
Будто крылья лебедей.
.
.
.

***

.
.
.
Думай обо мне как о пыли -
Существует, но тебе не нужна.
Как о вещи, о которой забыли,
Потому, что поломалась она.

Думай обо мне как о грОшах,
Что покойникам кладутся в гробы.
Думай обо мне как о прошлом,
О котором бы надо забыть.

Думай обо мне как о черствой
Корке хлеба в дюйм величиной.
Думай обо мне как о мертвой -
Хорошо, а лучше - ничего.
.
.
.

Легко

.
.
.
Из Вериных стихов, из диафильмов,
Из мыльных пузырей, из опер мыльных,
Из медленно ползущих облаков.

Из вазы розовой на черном фортепьяно,
Из Вересаева, Моне и Караяна,
Из бабушкиных вязаных платков.

Из смеха детского и детских безобразий,
Из новостей плохих, хороших, разных
От тех, кто проживает далеко.

Из старых писем, из старинных ложек,
Изо всего, что растревожить может
Я делаю ребенку молоко.
.
.
.

*** (Я пишу свой дневник...)

Я пишу свой дневник - мемуары пчелы.
Пусть никчёмен мой дар, пусть от мира оторван.
Только соты мои не янтарны - черны.
И не медом заветные ульи полны,
А стихами забиты под самое горло.

Мне кладбищенский мёд отдает свой нектар.
И ребенком посаженный куст земляничный.
Я усердно пишу бесконечный диктант,
Не заботясь о том, кем, зачем и когда
Будет он превращён в извращённую притчу

Обо мне. Обо мне ли? Медовая суть
И медовая сладость пчеле непонятна.
Манит запах стиха. И с пути не свернуть.
Так вздохнуть, чтоб от воздуха лопнула грудь,
Захлебнувшись стихом необъятным.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Едва оправданная боль
Прививки первой. Вдоль бедра
(Бедра?!) куриной ножки вдоль
Мазнуто спиртом. Медсестра
Уже не кажется мне той
Смешливой, дружелюбной Тори,
С которой в узком корридоре
Я поболтала с теплотой,
Но ведьмной тощей и рябой,
Что ускользнула от костра.
Проверила иглу - остра!
И... неоправданная боль.

Какой беспомощный твой крик!
Щекой прижмусь к твоей головке
И нахожу себя неловкой
И неумелой. Мой язык
Не в силах подобрать слова
Чтоб боль хоть сколько успокоить.
От вида первой детской крови
Кружится кругом голова.
И я, один лишь зная путь,
Бесстыдно оголяя плечи
(Хорош тот лекарь, кто излечит!)
Тебе даю прилюдно грудь.
.
.
.

***

.
.
.
Ты - мой любимый! Знай об этом. Верь.
Мы встретились, а значит наши рельсы
Исполнили предназначенье. Две
Судьбы, которым пересечься
Не выпадало. Но пересеклись.
И географию судьбы переосмыслив,
Мы своровали маленькую жизнь
У внешней, сверхогромной жизни.
Пусть время черствое вбивает острый клин,
Тем самым разделяя нас все больше.
Мы вместе там, где слом еще един,
Где пыль алмазная скрывается под толщей.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я в Третьяковке так рассматривала Репина,
Как ты вчера наш кожаный диван.
Вот это - старшим братом тут прилеплена
Была жвачка. Отдирал он сам.
А эта безобразная отметина
От долгого стоянья по углам.
Чехол подушки старенькой, бабулиной
Был мною выстиран и полинял слегка.
Фломастерная сбоку загогулина -
Опять же брата старшего рука.
Лежала, все в спокойном благолепии -
Улыбчивый, румяный ангелок.
И образ твой понравился бы Репину.
И даже Врубеля наверное б привлёк.
.
.
.

***

.
.
.
Вернулись, как будто бы реки, что рвутся в открытые шлюзы.
Вернулись, как будто бы птицы, которым наскучил юг.
Вернулись, как если бы Муза со мной не порвала союза,
Но даже напротив, вернувшись, с собой привела подруг.

Мне ветви рисуют знаки арабскою тонкой вязью,
Мне ветер тихонько шепчет на ухо начала строк.
Мой лоб, с материнской лаской, обвязан поэзии бязью
И горло больное лечит стихов подогретый грог.

И я на глазах исцеляясь, с тетрадей сдуваю слой пыли
И снова себя обучаю беречь и лелеять стих.
Пускай пробудут хоть сколько-то. Сколько бы не пробыли,
В самом конечном итоге: гостьею я у них.
.
.
.

Дочери

.
.
.
Я знаю: ты всю ночь растила себе ресницы.
Гладкие черные полосы стригла на нежные волосы.
Проснулись. У всех, у нас лица - как лица,
А ты, мастерица, глаза себе сделала взрослыми.
.
.
.

***(Земное счастье...)

.
.
.
Земное счастье счастьем неземным
Зачем-то кажется. И порождает страхи.
Я всячески стараюсь отогнать их
И опасаюсь дать названья им.

Они смутны. За тонкую чертой
Скрывается туманная огромность.
Что счастье, как ни некая условность
Сравненья с горем, смертью, пустотой?

Чем слаще радость, тем сильней боязнь
Ее утратить. В этом иступленье
Не замечаешь ценные мгновенья
Пока вконец не рвется с ними связь...
.
.
.