Сыну #32 (Неумолимо начинают...)

.
.
.
Неумолимо начинают привлекать
Дистанционно отдаляющие вещи:
Сегодня самолеты в облаках,
А завтра Амазонки берега,
А послезавтра плечи юных женщин.

И все что остается мне теперь –
Разматывать чуть-чуть лассо страховки,
Держать всегда тебе открытой дверь
И жизнь, которая быстрей календарей
Не слишком часто называть воровкой.
.
.
.

Сыну #31 (Эхо)

.
.
.
Прибавление в семействе болтунов:
Не два, а три болтливых человека.
Шкала молчания приближена к нулю.
Спокойствия как такового нет, зато
Сказала: “Я тебя люблю” и сразу эхом
Мне отозвались: “Я тебя люблю.”
“И я тебя люблю…”
.
.
.

Сыну #30 (Этапы)

.
.
.
И ты, и я, и бабушка твоя
Локтем ударившишь, плохой увидев сон,
Мы инстинктивно призываем маму.
Но в случае твоем – я буду рядом.
А в случае моем – посредник - телефон
Позволит мамою утешанной быть мне.
А в случае ее – больней вдвойне.
.
.
.

Перевод. Из Андрея Кнеллера.

.
.
.
Beginning of a Storm

The troubled sky changed its complexion,
Appearing somber, sad and bruised,
While on the busy intersections,
Piano keys endured our shoes

And wailing notes were slowly oozing
From sheets of clouds torn to shreds,
But only street-lamps heard this music
And humbly bowed their metal heads.

Andrey Kneller.

.

Начало грозы.

Меняло цвет расстроенное небо,

Темнее проступали синяки,

Пока внизу на пешеходных зебрах

На клавиши давили каблуки.

Сочились медленно рыдающие ноты

Сквозь рваную завесу облаков,

И только фонари, расслышив что-то,

В такт музыке склоняли сталь голов.

.

.

.

Перевод. Из Андрея Кнеллера.

.
.
.
The greatest lies are those we tell ourselves.
I once believed my words were heaven-sent,
Arranged old chapbooks on the dusty shelves,
And found some meaning in a compliment.
Behind a wooden desk, I spent each night,
In yellow light which made the pages ancient,
Believing that, like God, a man could write
The world into existence, with some patience.
Through all of this, I never paused (to breathe!)
To see that life passed by unnoticed, while
I looked for adjectives, that beauty’s span is brief,
And writing is an act of self-denial.

Andrey Kneller.

Нет лжи кощунственней, чем самому себе.
Я верил, что слова - посланцы свыше.
На полках книги расставлял хребет в хребет
И был приятен мне, меня хваливший.
Сидел за письменным столом, а желтый свет
Бумагу в древний превращал папирус.
Я верил, что как Бог, сумеет человек
Из слов создать свое подобье мира.
На тратил времени ( на выдох и на вдох!)
Не замечая, в поисках сравненья,
Что жизнь и красота так коротки, и что
Поэзия - обман и заблужденье.
.
.
.

Подражение М.Кузмину

.
.
.
Ах, как мне жаль, что из моих стихов
Ты делаешь акцент на тех случайных,
Что якобы затраивают тайну,
На самом деле не задев её.

Так плуг, распахивая бедный свой удел
Не ведает того, что много глубже
Хранится прах, что был кому-то мужем,
Был нежен рот, был лоб высок и бел.

Так грач, на пашне подобрав зерно,
Не ведает, что сок его вскормивший
Дарован был рукой братоубившей
В борьбе за чувство, мертвое давно.

Не знает пахарь и не знает грач
И оттого их вековая память
Не заставляет тут воздвигнуть камень.
И оттого мне их не нужен плач.

Но знаешь ты куда нести цветы!
И знаешь ты, как воскресает павший!
И каждый раз, стихи не допонявши,
Мою любовь закапываешь ты.
.
.
.

Спим

.
.
.
Шесть утра. Зачем так шумны птицы?!
Отчего внезапен этот гам?
Будто пораздали тут амнистий
Самым непослушным болтунам,
Выпустив их из ночной темницы
И отправив с шумом по домам.

Спим на свежем воздухе, в палатке.
Сон на ваших лицах разлилсЯ.
Как красив ты, мой трехлетний ангел.
Безмятежней в мире нет лица.
Через час ты будешь бумерангом
Бегать от меня и до отца.

Спит и он, на слежанной подушке.
Так давно нестрижен, что лохмат,
Друг мой давний, друг мой самый лучший,
Только в детстве так спокойно спят.
Кажется из самой громкой пушки
Не разбудешь спящий мой отряд.

Но внезапно вопреки порядку
Разлепили сонные глаза.
“Мамочка” – сказал ребенок сладкий.
“Хочешь кофе” – суженый сказал.
Вот и все. (Что может быть приятней
Располневшей бабе на сносях?!)
.
.
.

Aqua-рель.

.
.
.
Не усмотри в молчании моем
Небрежности, неуваженья к чувствам
Моя тоска – манящий водоем:
Он так глубок и горек так, что в нем
Держаться на плаву – уже искусство.

Мне память сыпет бисер на рядно
И я, одним наитием ведома,
Рисую реку, у которой дно
Чуть илисто, а русло, все одно,
Извилистым путем приводит к дому.

Дверь отворится если тайный знак
Озвучу я волшебной силой слова…
Но полнится молчанием казна,
Я золотом плачу, чтоб мир не знал,
Что я опять тонуть в тебе готова.
.
.
.

***

.
.
.
Я так горжусь и дорожу,
Что никогда не расскажу
С оттенком глупого бахвальства

Как фортепьяно моего,
Гипнотизируя его,
Легко касались Ваши пальцы.

Как вы сидели за столом
И освещали светом дом
Перед которым лампы тухли.

Для Вас лишь каравай-сарай,
А мне мерещилось, что рай
Разверзся вдруг в пределах кухни.

Как на сидении авто
Вы говорили мне про то,
Что время правильно и место.

Как я не глядя Вам в лицо
Сняла с себя свое кольцо
И Вам одела как невесте.
.
.
.